Журнал не то чтобы заброшен - переведён в разряд сугубо личного дневника только для себя.
Стихи пока не прячу, но дальше посмотрю, что с ними делать.
Все комментарии к этому посту скрыты и таковыми останутся навсегда.

P.S. Кажется, что-то меняется...

Хорошо писать стихи: ничего не надо - ни тебе специальных приспособлений, ни дорогих материалов, ни условий особых... Говорят, правда, есть такие, кто может только в молескинах, но мне всё равно, я пишу где придётся: в задрипаном блокнотике, на случайном клочке бумажки, на компьютере, в телефоне... Да всё равно, где. Ну и забуду, как положено, через день, смогу только по писаному.
Было, бросила, но опять подкатило. Хорошо всё-таки писать стихи. А вы - хотите - читайте, а нет - так и привет.

Достали.
Даже не понимаю вашего птичьего языка.
В апреле, мае, августе - не знаю пока,
Но однажды я проснусь и пойму: вот оно -
Пришло, прикатило, кушать подано.
И тогда всем назло,
А может просто так, потому что назрело,
Приспело,
Потому что время и что-то там в крови -
Развернусь - и ну всех нафиг, не зови -
Не отзовусь, не приду, даже ухом, знаешь ли,
Не поведу - надоели, заколебали,
Умные, понимаешь -
Уйду.

When I was drunk, I was so nice,
I was so smart, I was so brave.
And when my prince came to my house,
I said: my dear, you are late!
And he was crying: the way was long,
He didn't want to go away.
When I was drunk, I was so strong.
I was so young that shining day.

Ты, оборванка нищая,
По свету белому рыщущая,
Что ночами воровкой является -
Хвать за горло костлявыми пальцами: "Страшно тебе?" - и кривляется, -
Я не боюсь тебя, мне фиолетово,
Розово, зелено, наплевать -
И тебе ли этого
Не понимать?
Фальшивая ты - я настоящая.
И не жалоби, не умащивай:
Не получишь, за чем явилася.
Убирайся, я брезглива к милостыне.

Кажется, что-то всё ещё может случиться –
Что-то вроде преодолённой границы
Привычного, вроде поднятых парусов,
Сердца вдрызг, потрясённых основ,
Головы в облаках и пяти тузов в рукаве,
Горсти слов безрассудных, в ответ
За ненужностью брошенных
И больше не поднятых – что же с них
Взять, валяющихся в пыли и грязи,
Понимающих, что им это грозит
Забвением и немотой, в пустоту
Вопящих отчаянно, что совершенно не ту
Выбрала роль случайно и безотчётно,
Что это полный провал и пролёт, но
Что если взять себя в руки и перестать суетиться,
Кажется, что-то всё ещё может случиться.

То, что забыла, уже и не вспомню – какая досада.
Было – уплыло, но видно, так надо.
Бравада.
Прохлада...

Кто-то ушёл, а кто-то остался – не так уж и мало.
Где-то гремело, что-то сверкало –
Пропало.
Устала.

Призрачно всё и миг не спасает: его мне не хватит.
Слишком открытое платье...
Объятья...
Проклятье.

Изводящая мнимая близость...
Мучительно буквы низать
На волокна нервные строчек.
Я в блаженном безумии, мне нужно срочно
Всё до конца, до отказа  -
И в тартарары без жалости сразу
То, что против, что знать не желает,
Как тихо внутри стекают
Густые медовые капли
И тают, тают, тают...

Давайте друг друга беречь, словно зеницу ока, словно синицу в руке, что во сне журавля увидала и больше не может спать, и бесконечно тоскует, слезами истечь рискует, и бьётся сердце синичье о хрупкую клетку рёбер, отброшены прочь приличья, забыты чужие мненья и собственное обличье уже вызывает сомненья, а взгляд присосался к небу, где мелькнуло прозрачной тенью крыло её журавля.
Давайте друг друга беречь...

А не житьё ли тебе было бескручинное,
Да не жилось тебе со мною беспечально ли,
Не застилала ли постель тебе периною,
Не обиходила тебя ль, не привечала ли?
И всё-то было тебе, что бы только ни было,
Но благодарности мне ждать уж видно неотколь:
Сбежал к безродной - никакой тебе тут прибыли.
Ну да с овчинку ведь ещё увидишь небо-то,
Ещё постылое назад вернуть захочется,
Ещё поплачешь о былой своей ты сытости.
Тут и поймёшь, кого по имени по отчеству,
Ну а кого метлой поганою повымести.
Пока ж гуляй, гуляй, мой миленький, да досыта
Целуй-милуй свою гадюку подколодную,
А я дождусь тебя: повысохли уж слёзы-то.
Я терпеливой нынче стала да холодною.

"Господи-господи-господи!" -
навзрыд.
"Гос-па-ди!" -
как болит
разрыв
по живому
ножами,
ножницами,
через середину,
сердцевину,
по сердцу,
пополам,
то, что не забрать с собой,
не оставить там,
то, что держит, не отпускает...
Скрежет внутри.
Брошеная, пустая,
никому не нужная
сломаная игрушка
только знай твердит:
"Господи-господи-гос-па-ди!

Одиночество в струну вытягивает спину,
Надменно голову мою поднимает
Так, что никто не знает, как внутри стыну,
Видят только: иду такая,
Что навстречу стаями бросаются взгляды,
А после долго ещё скачут следом и
За чуть внимания, как дворняги, рады
Руки лизать и смотреть в глаза преданно.

На связке моей ключи от всех дверей в округе.
Я точно знаю, о чём шепчутся в спальнях супруги.
Я знаком со всеми, кого привечают чужие подруги.
Ты всё ещё думаешь, это такая смешная игра?

Ни шёпот, ни всхлип, ни вздох моего не минует слуха.
Я слышу, как в доме твоём бьётся о стёкла муха.
Жалости нет в моём сердце, к запоздалым слезам оно глухо.
Мне известно, когда и кому пропасть настанет пора.

Я знаю наперечёт всех тобой соблазнённых женщин.
Их порочность не видит границ, но и ты виновен не меньше.
И если ты всё ещё веришь в свою безнаказанность – ей же!
Наслаждайся, пока есть время. Наслаждайся. Твой срок – до утра.

Когда острый серп луны превращается в правильный круг,
Из далёкой чужой страны приходит к ней этот недуг.
Он засыпает глаза ей мелким колючим песком
И выпускает на волю то, что держит она под замком.
И тогда она забывает, откуда она, кто и где,
Тянет руки в безумной мольбе к своему отраженью в воде
И зовёт, и клянёт, и рыдает, себя не признавшая в нём,
Выкликая десяток чужих нездешних гортанных имён.
И когда приходит усталость, сил её последних лишив,
Она забывается сном, тяжёлым, как камень с души,
А проснувшись, опять весела, словно этот странный недуг
Не терзает её, лишь луна превращается в правильный круг.

Рассыпался мир на лоскуты,
Сквозь пальцы течёт песком,
А губы: "Господи! Господи!" -
По привычке. Уже знаком
Путь вниз по отвесной плоскости.
Камни шуршат вслед...
А вверх - лишь со дна пропасти.
Другого способа нет.

Давеча в лебеду
Выманил за огород.
Вновь сговорились. Жду:
Чаю, придёшь ты вот-вот.

Я была как в бреду,
Ты как огонь был горяч.
Нынче всё жду-пожду,
Но не идёшь ты, хоть плачь.

Видно, мне на беду
Встреча была так сладка:
Я тебя жду-пожду -
Но не идёшь ты пока.

Писано на роду
Горе мне век горевать:
Я тебя жду-пожду -
Но не идёшь ты опять.

Сизый туман в саду,
Прялки жужжит колесо...
Я тебя жду-пожду -
Но не идёшь ты и всё.

Она то ли бредила, то ли грезила наяву:
Десять тысяч раз уже прокричала "Ау!"
Десять тысяч раз выходила встречать,
Вновь и вновь предчувствию велела молчать.

А он то ли занят был, то ли просто спал:
Десять тысяч раз ей не отвечал,
Десять тысяч раз не взбежал на порог
И для раза каждого был предлог.

Ей бы успокоиться, тревогу стряхнуть,
А ему не мешкать бы хоть чуть-чуть,
Но иначе, видно, сложилась жизнь:
Десять тысяч раз они не нашлись.

Утром промозгло-простывшим
Хочется жить в Париже,
С зонтом приходить рыжим
В маленькое кафе.

Привычно взглянув мельком
На столики, стулья, тарелки,
Садиться у газовой грелки,
Книгу раскрыв наугад.

И пальцы отогревая
О чашку горячего чая,
По строчкам скользить, скучая,
Взглядом, не видя слов.

Осени тень всё ближе,
Мокнут покатые крыши.
Хочется жить в Париже...

Она делает это просто:
Раз! - и удочку в воду забросит
И сидит себе, поджидая,
Не прельстится ли чья чужая
Душа на её приманку;
Два! - улов на крючок и в банку;
Три! - смеётся, с добычей играя...
С перепугу душа чуть живая.
Наиграется всласть - и обратно
Отпускает: плыви, мне не жадно!
А душа всем расскажет: "Сегодня
Побывать довелось в преисподней!"

В селенье большом не на шутку встревожен народ,
Судачат на площади громко, шипят из-за двери:
Малыш Бейдулла неделю не ест и не пьёт,
Малыш Бейдулла полюбил златокудрую пери.

"Да будь же разумен! - жужжат ему с разных сторон, -
Женись да богатство копи, поджидай свою старость..."
Малыш Бейдулла в ответ улыбается: он
Увидел, как пери в реке на рассвете купалась.

Ну что за упрямец? И как же он в толк не возьмёт:
Ведь сгинет! - Но что ему сплетни досужие эти!
Малыш Бейдулла всё так же не ест и не пьёт,
О пери вздыхает и нежно играет на флейте.

Закат умирал красиво.
"Потушите! Невыносимо
Сжигать, как мосты, остатки ушедшего дня!
Слышите, эй! Кто-нибудь слышит меня?!"
А в ответ: "Всё в порядке, просто
Зима покидает подмостки."

Гибкие тонкие змеи –
Руки. Объятья смертельны.
Души не спасти от ожогов:
Она раздувает сильнее
Пламя. По углям босая,
Словно дитя преисподней,
Танцует она малагенью,
Взгляды, как искры, бросая.
От гибельной страсти пожара
В стотысячный раз умирая,
Смерти она не боится,
Покуда не смолкнет гитара.

Все думают, она сильная, видят кавалерист-девицей,
Считают, сносу ей нет, а она просто боится:
Ведь под панцирем у неё железным всего лишь тело,
Мягче мягкого её тело, белее белого,
И по телу тому белоснежному - нервы голые,
Так что пушинки лёгкие, нежные словно уколы ей,
А в панцире тяжко, не дышится полной грудью,
Но без панциря, кажется, жизни вовсе не будет.
Так проходят за днями дни дорогой хоженой
И улыбка с лица ни-ни, как и положено,
И шагается вроде весело, вроде просто ей,
А под ногтями засели занозами иглы острые.

...Так вот, я в свои тридцать пять,
Ещё, так сложилось, не мать,
Уже не жена - что, одна? -
Да вроде кому-то нужна, -
Могу, не крививши душой
С уверенной миной такой,
Сказать, если спросят, как жись,
Что всё у меня заебись. 

Два крыла за спиною - и тут же земля из-под ног.
ПМС ли банальный, сезонная ль сука-депрессия...
Может, выспаться просто, а может быть просто повеситься
В день последний второго или предпоследнего месяца
Этой осени, рыжей-бесстыжей оборванной бестии -
Делай что-нибудь! Делай уже - только было бы впрок.

Где твои уши услышали грубое? Где твои глаза увидели тёмное?
Посмотри кругом, как красиво! Послушай, какая звучит музыка!
Это просто солнце бликами с непривычки немного ослепляет,
Это просто барабаны с трубами звучат чуть громче обычного.
А ты не бойся, смотри и слушай внимательно,
Потому что всё, что ты видишь и слышишь - всё это для тебя.

На чужих пирах дивных яств полно,
А за твоим столом мне и вода - вино.
Ткут невиданный там ткачи узор,
А у ног твоих мне и земля - ковёр.
Там каменьев блеск ослепляет глаз,
А из рук твоих мне и стекло - алмаз.
Ясных тёплых дней там всегда сполна,
А вдвоём с тобой мне и зимой - весна.

Как ты, соколик, поведёшь да бровью чёрною,
Так и заходится сердечко непокорное,
Но у тебя жена смурная да сварливая,
А я-то девка шебутная да смешливая.
Она рядится в соболиное, в шелковое,
А я и в ситце хороша, а лучше голая.
Она в сапфирах-жемчугах - всё недовольная...
А приходи-ка ты ко мне, я птичка вольная,
Как обниму, как зацелую друга милого,
Так и забудешь про жену свою постылую.